Пулеметчики

3 января 1943 года меня официально зачислили бойцом в эту часть. Мне тогда еще восемнадцати не было. Получилось, что я стал добровольцем. Тяжелое было время. Дальше отступать было некуда. Такой общий настрой был и у населения, и у бойцов. Не случайно был приказ № 227 «Ни шагу назад». Он сыграл роль положительную.

Землянки, моя и соседние, были заполнены ранеными. Кроме того, они лежали на земле. Продолжалась снежная метель, артиллерийский обстрел врага, транспорта для эвакуации раненых не было, телефонная связь нарушена. Один из снарядов врага попал в мою землянку, я получил контузию. Очухался. Вышел на дорогу, угрожая пистолетом и гранатой Ф-1, останавливал любой движущийся транспорт (повозки, автомашины), грузили раненых и отправляли в тыл.

То есть детство у меня было дома. Юности у меня не было, потом началась самостоятельная взрослая жизнь, которая меня в училище воспитала. Мы были довольны тем, что нам давали. «Прежде думай о Родине, а потом о себе» – вот так нас воспитывали.

Был такой деревянный станочек-выравниватель, на один уровень. В него, в эту дырку протягиваешь ленту, две ручки там были, нажимаешь – и оно выравнивается. Чтобы отстрелять одну ленту, нужна одна минута, а набивать эту одну ленту надо час или больше.

Там нас никто не делил на опытных и неопытных: какую команду тебе дали, ту и выполняй. Куда направили, туда и топай. Тем более что мой пулеметный взвод обычно передавали для усиления различным пехотным подразделениям: сегодня ты в одной части, а завтра тебя перебрасывают совершенно в другую сторону, на другой участок фронта.

Сталинград научил нас воевать. Если раньше мы шли взводами, ротами напролом, то теперь мы изменили тактику: одно отделение проходит, второе прикрывает; потом второе идет, а первое прикрывает. Там мы за каждый дом, за каждую стенку дрались.

Немцы хорошо укрепились на станице Марьинской, поэтому бой продолжался около суток. Они так удобно разместились, что к ним невозможно было подобраться, кроме как по воде. У меня почему-то не было страха, а еще ни я, ни ребята не могли нормально сориентироваться. У меня в ушах до сих пор стоит тот крик, который я слышал, сидя в камышах. Очень много наших ребят погибло.

Бой – страшное дело. Я вот сам поднимал в атаку две роты. Я не кричал ни «За Родину», ни «За Сталина», как некоторые. Сказал: «За мной, славяне». Сам выстрелил и вперед, на немцев. Но две роты, молодцы, поддержали. До врага оказалось метров сорок. Пошли в рукопашную. Немцы из автоматов в нас стреляли, но дух у нас был посильнее, чем у них.

И в пулемет пуля попала, прямо в кожух. А в кожух-то четыре литра воды или антифриза заливалось для охлаждения. А тут кожух пробит и вода вся вышла. Что делать? Стрелять можно, но недолго, несколько патронов. Я, недолго думая, нашел тряпку, взял хлеб, заткнул дырку мякишем, перемотал тряпкой и продолжил стрелять. И с этим пулеметом я до конца войны и воевал.

В Берлин мы заскочили быстро. Помню, я только на вторую улицу от окраины успел забежать, как “власовец”, всякими непотребными словами нас крестя, бросил в меня гранату, от взрыва которой осколки попали мне в руку и в бок. Этот “власовец” выскочил из-за укрытия, я его успел очередью резануть, и тут же быстро побежал на окраину к нашему санитару. Пока добежал до него, уже был весь в крови.

На передовую нас отправили после окончания учебы на пулеметчиков, почти сразу после нового, 1945-го, года. И начальство нас почему-то обмануло, сказав, что мы будем сначала находиться во втором эшелоне обороны, что перед нами есть еще наши части. Вечером мы заняли окопы, а, когда стало рассветать, слышим – немецкая речь. Немцы рядом с нами! Почему нас не предупредили, ведь мы даже охранения никакого не выставляли на ночь и нас можно было взять без единого выстрела? Мы бы даже и стрелять в ту сторону не стали бы, думая, что там наши.

К тому времени наш Северо-Западный фронт более-менее стабилизировался. Немцы дальше идти не могли, потому что кругом были болота. Впрочем, фашисты после этого и не стали туда рваться. Техника у них не пошла. Одним словом, наступила зима, к которой они оказались не подготовленными. Они рвались на Москву и Ленинград. В этот самый промежуток времени нас ночью и прислали на смену другой воинской части. Они же, потрепанные в боях, ушли в тыл. Короче говоря, мы заняли их позиции. Воды скопилось в траншеях чуть ли не по колено.

Продвинулись мы вперед, заняли окопы. Мой расчет установил пулемет, я коробку им отдал, они заправили ленту, произвели несколько очередей и получили мину. Прилетевшая мина упала рядом, на бруствер, разбив пулемет. Я опомниться еще не успел, как вижу, что эти казах с узбеком развернулись и поползли в тыл. Были ли они ранены или просто контужены, не знаю. Я остался один, с винтовкой и коробкой с пулеметной лентой.

А я – рядовой курсант, понимаете?! И дали участок охранять, не пропустить немцев. Там один заградотряд – 11-я армия, и мы. Три или четыре дня держали немца там, не пускали. Потом пришёл приказ: на Северный Кавказ нас, пулемётчиков. Это всё ещё в 1941-м году.

В основном на нашем направлении были «Тигры». Они производили устрашающее впечатление, даже как-то было не по себе. И настолько было интенсивным это наступление, что нам пришлось отступить. Мы были в первом эшелоне, и мы отступили в общей сложности на километров тридцать пять, то есть до второго эшелона. И там всё-таки сумели их остановить, дальнейшего продвижения не пошло.

Представь себе «Линия Маннергейма» была от нас как до тех дорог (показывает). И главное до неё чистое-чистое поле, ни одного клочка даже нет, чтобы укрыться… А там вдалеке возвышенность и на ней финские укреплённые точки. Такие надолбы железобетонные стоят. Обычно они поменьше, а тут такие большущие. И вот как туда танки пускать?