Кавалеристы

Бывало, прижмут крепко, надо быстро передок к пушке подать, а коноводы где-то далеко. Пока посыльный дойдет, расчет погибнет. Слух у лошадей великолепный. Я свистну три раза – она начинает рваться с привязи. Коноводы: «О! Стрела пошла! Скорее давай передок!»

Идем мы, Майского несем, и вдруг перед нами из темноты: «Стой, кто идет! Стрелять буду!» Оказалось, старший политрук полка. Остановились, стоим, молчим. Выходит из наших вперед то ли сержант, то ли старшина, снимает с плеча винтовку и говорит политруку: «Нас пять человек, а ты один. Ты нас не расстреляешь, это мы тебя здесь застрелить можем». Политрук стал разбираться, в чем дело, мы ему все объяснили и рассказали, как дело было. Он сразу стал извиняться: «Ребята, простите меня! Майского я уважаю!», и сразу стал распоряжаться: «Ты бери вот здесь и несите его вон туда, там ему окажут помощь и переливание крови сделают». Но Майский умер, не дождавшись помощи. И таких страшных случаев много было.

Смотрим дальше - идет бронетранспортер. Два раза я выстрелил ему навстречу, а он как шел, так и идет на скорости. Поравнялся с нами, а гранат у меня уже нет, все использовал. Бронетранспортер проскочил и пошел на наших, что в кювете сидели и стреляли из автоматов, а я ему в зад два раза выстрели, он и вспыхнул, я ему в бензобак попал. Оттуда немец выскочил и бежит к нам, а у самого спина горит.

Они были дикие, необъезженные. К ним сзади не подойдешь – брыкаются, а спереди – кусаются. Мы боялись этих «монголок», но еще сильнее боялись своего командира. Он кричал на нас, чтобы мы не убегали от своих лошадок, а занимались их чисткой. Они щетки боялись, а уж про скребок и вообще говорить нечего – чуть только дотронешься, сразу прыгать начинали, как сумасшедшие. Мы тогда все бросали и выскакивали наружу.

Раненых и больных лошадей мы лечили только на отдыхе. В наступлении мы просто забирали всех имевшихся лошадей у крестьян, а в обмен оставляли своих истощенных и раненных. Это входило в обязанности ветчасти. Лошадь лучше пустить на мясо, чем ее лечить.

Верхом на коне я хотел атаковать пехоту. В это время повернулся направо, смотрю – с правой стороны танк немецкий. Я лошадь положил – раз! А сам под ней оказался. Он видел меня, но – объехал, уехал. Не остановился. Потом я помчался догонять своё подразделение, они уже атаковали. Смотрю – два немецких конника! Ну, я – давай за ними! Один меня хотел шашкой ударить, а я – раз! – и вниз под коня!

В общем, идём, и разведчик предупредил Коваленко: «До немцев уже недалеко!» Все остановились, а дорога просёлочная, узенькая, и впереди, метрах в ста, такой кустарник. И вдруг из этого кустарника как дали по нам из автоматов… Я впервые видел, что когда в упор стреляют, листочки отлетают и выхлоп со ствола…

В Берлинской операции, когда наши прорвали оборону на Зееловских высотах, задача нашего корпуса была окружать Берлин с севера, и продвинуться в сторону Эльбы, чтобы не допустить подхода американцев. Когда прошли в прорыв, то был участок где дорога простреливалась артиллерией, издалека. Одно орудие периодически вело огонь, мы рассредоточились и в конном строю, по одному, по два, галопом пролетали это место. Снаряд ударит, и сразу группа пролетает, пока они перезаряжают. Тачанки прошли, остались повозки. Я за сутки измотался, верхом устал ехать, и сел вместе с ездовым на обычную повозку пароконную. Пролетели мы это место, я с повозки спрыгнул, и стал ждать остальных. Коновод мой с лошадьми проскочил, и вдруг ссади меня взрыв страшный, я оглянулся, повозка отъехала от меня метров на двадцать, и снаряд попал как раз в ездового. Повозку и ездового разорвало, кони в клочья. Несколько секунд и все…

В общем, подошли к Новому Бугу, начался бой, наши наступают. А мы спешились, сняли ПТРы с лошадей, отдали лошадей коноводам и начали «работать». Вообще нашей основной целью всегда были танки, по пехоте мы из ПТРов не стреляли – это малоэффективно. Только по танкам (и то, легким), изредка по машинам или пулеметным точкам. Если память мне не изменяет, в бою за Новый Буг немцы танки не использовали – мы зашли вглубь немецкой территории, а их танковые части, видимо, находились ближе к фронту. Поэтому ПТРы били по окнам домов – я командовал своим ружьем (то есть, показывал выстрелами, куда нужно вести огонь), и как только появлялась цель, все ПТРы отделения старались все вместе ее поразить. В общем, немцев мы из поселка выбили – насколько я помню, из моего отделения в бою никто не пострадал.

Когда мы в первый раз брали Ростов, в моей винтовке было десять патрон. Вот и иди на немца, который тебя давит танками! А декабрь месяц, морозы… Но мы выполнили приказ. Перешли по льду Дон. Отбили Ростов и Таганрог. А 5-го января, есть там такой город Матвеев Курган, я был в первый раз ранен. Ничего примечательного… Знаешь, когда в атаку идешь, то стреляют со всех сторон. Пуля попала в этот сустав. Потемнело в глазах… Упал лицом в снег. Мне было тогда 18 лет, совсем еще мальчишка...

Всю войну у меня один конь был. В Польше его убило, мы как раз в лесу  стояли, где вырыли себе индивидуальные ячейки, неожиданно немецкая  авиация налетела, около двух десятков самолетов. Я в ячейку спрятался, и  конь ко мне нагнулся. Не могу говорить, до сих пор слезы на глаза  наворачиваются. Осколком его ранило в живот. Потом я взял себе польского  коня, он как дубина: сядешь, и ноги болят. Так что, считай, я без коня  остался, а меня в пулеметчики перевели.

Идти спокойно нельзя, немецкие самолеты летают, бомбят. На привал  встанешь, кухня только задымит – сразу немецкий самолет прилетает,  бомбит, кухню в клочья разорвало. Перешли за Волгу, идем все уставшие,  на ходу спишь… Оказывается, человек тоже может на ходу спать.  Чувствуешь, что идешь, а потом заснул – упал. Кто ногу ломал, кто руку.  Некоторые стреляли нечаянно, не самострелы, просто упал, винтовка и  выстрелила. Чтобы этого не было, у нас патроны забрали.

Так я командиром отделения в 4-м Кубанской корпусе и служил до 1944  года. Наравне со всеми бегал с винтовкой, клинком, пулеметом, а в 1944  году всех калмыков из корпуса передали в запасной полк на Урал. В начале  1945 года наш запасной полк расформировали и всех калмыков направили в  Широковский спецлагерь. Сперва мы как солдаты были, присягу-то у нас  никто не отменял. Примерно в течении двух месяцев нас и кормили как  солдат, трехразовый паек. А потом перевели на лагерный паек – норму  выполнишь на 100% - получаешь полный паек, и то, некоторых продуктов не  было.

После того как нашу дивизию сформировали, ее направили на Дон. А на Дону  перед калмыцкой дивизией стояла обычная стрелковая дивизия. И когда  немцы начали наступать, это стрелковая дивизия не выдержала, и стала  отступать, не могу сказать, что они плохие солдаты были, просто немцы на  них всеми силами навалились. А потом немцы дошли до нашей дивизии.  Дивизия сражалась, без команды не отступала, а никакого приказа не был,  прорыв так внезапно произошел.

Поскольку на Миусе образовался к тому времени большой прорыв наших  войск, то немцы поняли, что могут угодить в окружение, и начали поспешно  отступать, мы же стали их преследовать в сторону Запорожья. Справа от  нас наступал 4-й гвардейский Кубанский казачий кавалерийский корпус,  который в боях потерял много казаков, и у них остались бесхозные лошади.  Нам предложили взять в полк несколько десятков коней, в результате был  образован конный взвод разведки 953-го стрелкового полка, я стал  помощником командира взвода. Преследовали противника в конном строю  впереди наступающих порядков пехоты.

А когда пришли немцы, то началось наше скитание по людям. Я вместе со  старшей сестрой ходил с коляской по селам и обменивал все то, что у нас  было, на хлеб, овощи и прочие продукты. Ходили не только по Донецкой  области, а заходили даже в Запорожскую. Правда, мамины сестры помогали  нам – они жили в Луганской области, в украинских селах. У старшей  маминой сестры была своя центрифуга, они перерабатывали молоко на масло,  на сметану. И выделяли нам понемножку, так что кое-как перебивались.  Мама работала чернорабочей на Донецком металлургическом заводе. Он был  взорван нашими при отступлении, и немцы набрали людей для того, чтобы  восстановить его. В общем, жизнь при немцах была не ахти, давали нам  горелый хлеб-краюшечку, что-то мы с сестрой привезем, что-то тетки  передадут.