Медики

Моей задачей была доврачебная медицинская помощь на поле боя и вынос раненых. Вынос оружия был обязательным, чтобы потом не ходить, не собирать оружие: лишние потери. Обычно пациента несли на носилках, оружие рядом.

В небольшой балке стояла единственная избушка, где я оборудовала санчасть. Санинструктор Сергеенко выносил с поля боя раненных бойцов. Я оказывала первую помощь и с помощью санитара укладывала в повозку в первую очередь тяжелораненых бойцов. Подразделения окопались, и трое суток шли бои, а мы, трое суток даже не присев, спасали раненых и отправляли в санроту. Руки в крови, негде и некогда их помыть, ноги отекли, глаза от бессонных ночей слипались.

Танк вспыхнул, закружился на месте и из него сразу выскочило два горящих наших танкиста. Обоих мы успели заманить к нам в нору, они пылали. Садовым ножом, что был в сансумке, распороли комбинезон на спине, оголили их. Но было уже поздновато: у обоих тело на спине, животе и руках было в пузырях. Мы их держали у себя в щели до темна, голыми: они кричали: Жарко, жарко, печет.

Руки были обработаны, стерильны, поэтому нам давали кружку и салфетку. Мы выпивали чай, чтобы потом отстоять 18 часов. Раньше не приходилось менять бригады, так как люди шли потоком. Ждать было нельзя, это не очередь за хлебом. Любое промедление — можно потерять чью-то жизнь.

Когда с началом Великой Отечественной войны немцы подошли к Калинину, меня и моих однокурсников вызвали в военкомат и сказали, что, поскольку мы закончили мединститут и являемся запасом первой очереди, то призываемся на военную службу. Горьковская область в то время являлась основным районом, откуда шла помощь для обороны города Калинина, прекрасного городка на правом берегу Волги. Это был очень красивый город и очень беззащитный.

Пока вечерами и ночами сидели в палате на дежурстве, мы вели различные беседы с больными, поскольку все они были для нас практически родными, да и они относились к нам как к дочерям. В своих беседах мы были друг с другом достаточно откровенны. Ночью, когда дежуришь, услышишь, что больному стало плохо, подойдешь к нему, погладишь его, успокоишь, поговоришь немного.

Даже если у меня и не получался укол, то больные никак этого не показывали, лежали и терпели. Ну и я к ним обращалась всегда ласково: “Дорогуша, мой хороший, я к тебе пришла с любовью!” Больные, когда это слышали, всегда мне улыбались, ведь большую часть их составляли молодые ребята.

Когда мы шли через Варшаву, видели, насколько она разбита была. Камень на камне. Там мы повстречались даже с фронтовыми ребятами. Оттуда нас погрузили на грузовые машины, и мы поехали по автостраде. Точно, как в одной песне… Не помню, как она называется, но там есть такая строчка: «Где две автострады идут на Берлин».

Да, мы там были. А если нужно, хватали автоматы и сами шли в бой вместе с солдатами. Вы знаете, в тот день вода Днепра вообще была красная, пена – розовая. Лида утонула, потому что плохо плавала.

Начало июня 1942 года. Пришли мы на лекцию. Нам объявляют, что лекции не будет, вывесили расписание госэкзаменов. И дальше объясняют, что если среди нас кто-то думает, что не сдаст экзамены и на повторный курс останется, то это не так: никого не оставят. Наш путь один – на фронт.

Ведь мы жалели их и любили, отдавали им все свое время. У нас же ничего, кроме них, не было: ни семьи, ни каких-либо других дел, кроме работы в госпитале. Мы принимали их как своих родных, когда их к нам клали. И мало того, что обрабатывали им раны, так мы всегда, как правило, брали шефство над двумя тяжело больными. Мы их перевязывали, кормили, читали им газеты и писали за них письма. Это, конечно, очень сильно им помогало. Ведь медицина не зря говорит, что больного важно не прооперировать, важно — выходить. Вот поэтому мы таким уходом и занимались. Отдали себя полностью раненым.

У меня осталось в памяти, что я у горящего танка оказываю помощь раненому. Его фамилия была Мишутин, начальник штаба 3-го танкового батальона. Его танк подорвался на мине, ему оторвало стопу. Я с помощью двух автоматчиков открыл люк танка, вытащил раненого. Не хватало перевязочных средств, я снял с себя гимнастерку и порвал свою нижнюю рубаху, чтобы сделать жгут. Остановили кровотечение и отправили раненого в медсанбат. Все это, естественно, под огнем противника.

Но больше всего времени я проводила на дежурстве в санитарной машине, которую мы между собой называли «шарабан». Она представлял собой металлический фургон, где находился минимальный набор медикаментов. Наша санитарная машина всегда стояла на краю аэродрома, дожидаясь возвращения летчиков с заданий. Особенно страшно было дежурить зимними ночами: рядом никого, в степи много волков.

Мы участвовали в боях, отступая от Кингисеппа до самого Ораниенбаумского пятачка. Как сандружинницы мы оказывали первую помощь раненым и вытаскивали их в тыл. Признаюсь честно: нам приходилось порой очень тяжело. Ведь нам нужно было ползком тащить раненых. Приподниматься нельзя — иначе убьют. Но мы настолько оказывались увлечены процессом по спасению раненых, что даже не обращали внимания на тот факт, что где-то рядом кипит бой.

А мы в это время влетели в подвал. Там было много немцев из охраны, человек сто пятьдесят, наверное. Все они были в летнем обмундировании, на голове у солдат были пилотки, а у офицеров фуражки. У некоторых поверх головных уборов были повязаны пуховые платки, а на ногах, поверх сапог, были обуты еще одни сапоги из куги, чтобы ноги не замерзали.

Многие раненые и больные сыпным тифом нуждались в неотложной медицинской помощи. Мы спешили. Поздно вечером начались поступления. Я была старшей сестрой приёмно-сортировочного отделения. Хирургическая помощь сочеталась с основательной санитарной обработкой, все раненые были завшивлены, армады насекомых обрушились и на нас. Вскоре среди личного состава начались заболевания сыпным тифом. Многие врачи, сёстры, санитарки, вольнонаёмные вышли из строя, а на плечи здоровых выпала огромная нагрузка. Город круглосуточно бомбили, массированными были налёты ночью.