Другие войска

Сначала у нас были листовки общего плана. Их, в основном, готовили в Москве. Они были очень абстрактные и не очень действенные — общие призывы. А потом мы сами стали писать листовки. Мы приобрели печатную машинку. Печатали небольшим тиражом, ручной привод, у нас было нескольких антифашистов, которые с нами были постоянно, помогали. Был один, который командовал типографией. Мы печатали эти листовки, очень простые, что солдатам 5-го батальона 10 полка, что вы уже понесли большие потери, ваши офицеры не жалеют вас и прячутся в блиндажах, а между тем, скажем, ефрейтор такой-то находится в нашем плену, живой и здоровый, передаёт вам привет, они скоро уедут в лагерь и живыми вернутся домой, чего мы вам желаем.

Пока наши саперы, прежде чем разрешить движение, проверяли мост на наличие мин, мы решили по-быстрому по льду перебежать на противоположный берег реки. Но не успели мы добежать и до середины реки, как налетели немецкие самолеты и стали бомбить мост. От близкого разрыва я угодил в образовавшуюся промоину, один из осколков от разорвавшейся бомбы угодил мне в руку, а второй застрял в предплечье, где и сидит до сих пор.

Самое страшное было то, что все нас подозревали что мы за одно с Гитлером. Если что-нибудь сделали хорошо, то мы были аккуратные, трудолюбивые немцы; но за малейшее нарушения или брак, за не выполнение плана – нас обзывали фашистами и пособниками Гитлера и т.д. Даже от больших начальников мы должны были глотать эти пилюли. Больше всего говорилось, если нас хотели обидеть, то мы были фашистами.

Блиндажи в траншее были хилые, перекрытия из жердей, покрытых травой и присыпанных землей. При малейшей оттепели за шиворот падали капли воды, от которых спасались накрытием плащ-палатками. Тяжёлый ежедневный труд по усовершенствованию окопов и прочих укрытий, особенно зимой в мёрзлом грунте, плюс круглосуточная, сменная, изнурительная, ответственнейшая дежурная служба с наблюдением, ведением грамотного огня по противнику, поддержанием постоянной готовности к бою. На сон оставалось не более 3-4 часов для всех, это считалось нормой, а были случаи без сна сутки и более.

Аэросани – это сплошные поломки, потому что там стояли моторы, которые использовались в авиации. Когда мотор отработал свой ресурс, его отдают на переборку. Там устанавливают его ресурс. Допустим, 100 часов или там 200 часов. Меньше всего 100 часов или 50 часов дают, чтобы поработать. Так вот нам давали те моторы, которые свое уже отработали. Попадались моторчики, с которыми приходилось здорово возиться.

Надо наступать, а ни зги не видать. Где там немцы сидят, не видно, только видишь как трассирующие пули летят и твои товарищи падают… Всю ночь под этим огнём пролежали. Потом нас рано утром опять бомбили, опять куда-то шли. В итоге, попали в окружение, в леса загнали нас. Вроде двигались к передовой, а немцы нас уже стороной обошли. Тогда мы двинулись через болота.

Нас, музыкантов, прикрепили к 380 медсанбату. Мы размещали медсанбат, маскировали в балках, выносили раненых, хоронили убитых, охраняли, дежурили. В этот день передовые отряды вступили в бой на реке Чир. От Суровикино до Большой Осиновки шли самые кровопролитные бои. 17 июля было объявлено началом Сталинградской битвы.

Наша рота была прифронтовой и почти всегда находилась при железнодорожных станциях. Прибывает на станцию эшелон, мы его разгружаем, затем с фронта приходят машины, и мы все, что выгрузили из вагонов, грузим в машины. Вот такая вот наша служба была. Вместе с боеприпасами прибывали эшелоны с моряками и еще какими-то войсками. Как только собрали войск побольше, так сразу в наступление пошли. Раз фронт пошел вперед, то и мы вслед за ним поехали.

Хорошо относились, даже на руках иногда таскали. За сына меня считали. Как посмотрят на меня, так сразу своих детей и семью вспоминали. Я всегда для них был показателем того, скоро в атаку идти или нет. Иду, а они меня спрашивают: «Климушка, что несешь?», я им: «Водочку старшине». Ага, всем становилось ясно, что будут водку выдавать, а, значит, через час – другой наступление. А если нес обед «всухую», то солдаты радовались: «Поживем пока».

Обучение вновь прибывших новобранцев сокращалось в некоторых случаях до одного месяца, а это очень маленький срок, если учесть, что бойца нужно научить стрелять более менее метко, ползать по-пластунски, бросать гранаты, да еще боевые, зажигательные бутылки, стрелять из автомата, который все больше стал заменять винтовку, копать окопы, сидеть в окопе, когда на тебя едет танк и т.д. Это только пехоте, а если взять саперов, связистов, там еще прибавляется масса специальных знаний и умений, которые боец должен знать и уметь делать. Но война требовала все новых бойцов.

Нас привезли в Кремль на постоянное место жительства. Меня, как сержанта зачислили опять в школу сержантского состава, но уже кремлёвскую, но зачислили рядовым курсантом, сказав, что в условиях Кремля вы командовать никем и ничем не можете, поэтому мы зачисляем в свою школу. В ней я проучился 10 месяцев. В этой школе нас было порядка 120 человек. А звания по выпуску присвоили только 7-м. Мне присвоили звание ефрейтора и дали мне командование отделение. Так началась моя настоящая кремлёвская жизнь.

24 июня 1945 года нас подняли в 4:00, покормили, и повезли на "Студебеккерах" бортовых к Красной площади. Разгрузили нас на пустыре, возле памятника Минину и Пожарскому. Мы стоим, все сонные, ждём, что дальше будет. Вдруг подъезжает колонна автобусов, и оттуда выходят лётчики-все молодые, красивые, на груди у каждого или Золотая Звезда Героя Советского Союза, или целый панцирь из орденов и медалей. Ну, мы рты разинули, смотрим, а они к нам, спрашивают кто мы, откуда.

А тут ещё началась такая операция. Мы начали читать и расшифровывать немецкие письма:солдат с фронта семьям и, в гораздо больших количествах, от семей солдатам. По тону писем из дома можно было установить настроения и общий моральный климат в немецком тылу. Письма были написаны принятым в гитлеровской Германии готическим шрифтом, и я через две-три недели научился его читать.

Раз в Бекетовку поехал: надо было везти оттуда хлеб, потому что в городе его не было, а в Бекетовке работал завод. И налетел: мне – шлёп! Где-то метров 20 впереди разорвался снаряд или бомба – и пробило радиатор, поломало вентилятор. Я пешком оттуда, с Лапшин-сада – аж в центр города… пока прибежал туда, пока там другую машину взял, поехал, взял этот хлеб, перегрузил, и – опять! Машину – в щепки. Вторую!

В городе не осталось ни одного целого дома, но станция была крупным узлом, и немцы постоянно пытались её взорвать любыми способами. В частности – засылали диверсантов. А в это время в Риге, Латвия, была школа шпионажа. И там выпускали шпионов как раз для нашей России, для Советского Союза. Каждый день выходишь в наряд – и хоть одного-двух, а приведёшь. Или дезертиров, или шпионов. И были случаи – прямо такое…

Но нас обучали другому: устройству германской армии. Штабная структура, правила работы германских штабов, тексты германских документов штабных. Ведь в каждой армии – свои формулы, выработанные десятилетиями. Вот это всё изучалось. Под конец нам с доцентом повесили офицерские погоны тоже.