Медики

Через несколько дней приехали под Смоленск, и с первых же дней начались бои. С утра начали бомбить, одни самолеты улетают другие прилетают. Сразу же появилось очень много раненых. У первого раненного к которому я подошла, была почти оторвана рука, я стала шину накладывать, как опять закричали «воздух», я рядом легла и бинтовала. Потом второй, третий, и уже со счета сбилась… Чуть стихло мне говорят: «Мария, что с тобой?» Я глянула, а у меня все штаны в крови, даже не почувствовала сначала, что мне осколок в ягодицу попал.

В апреле 1943 года хуторских молодых девушек мобилизовали и отправили в  Сталинград, где в то время повсюду царила страшная разруха. Меня  определили в эвакогоспиталь № 1796. Это надо было видеть, что там  творилось: везли тяжелораненых и без ног, и без рук. Хирургами трудились  военные мужчины и женщины, которые ходили в форме с погонами, а  медсестры, как и мы, санитарки, носили свою гражданскую одежду.  Хирургами были и женщины, у мужчины. В основном санитарками трудились  такие же, как и я, девчонки из деревень и хуторов, разве что постарше, я  оказалась самая молоденькая, да еще и росточком невысокая.

С тяжелейшими боями мы прорвали немецкую оборону, после чего освободили  Евпаторию, и вышли к Каче. Очень тяжелые бои были в Крыму в Бельбекской  долине под Севастополем, там скалы, и не столько от снарядов гибли,  сколько от осколков этих скал – была масса больных и контуженых солдат,  которых засыпало осколками. Мы освободили Севастополь, и на Херсонесе я  увидел такую картину – прямо в море стоят утопленные немецкие машины.

После Будапешта в марте 1945-го года мы приняли участие в Эстергомском  десанте, а 30 марта вышли на окраину города Комарно. Далее в апреле  1945-го года участвовали в очередном десанте на Дунае в районе города  Брно в Чехословакии. Бои были все еще тяжелые, но хотела бы подчеркнуть,  что десанты в Венгрии и Чехословакии  были организованы намного лучше,  чем в середине войны, наши офицеры уже обладали хорошим опытом в этом  деле, не то, что под Малой Землей, где было весьма много стихийности во  время высадки.

В кромешной темноте станционного зала, из разных закутков, из-под  обрушившихся обломков потолка и стен мы доставали людей, натыкаясь на  трупы убитых, так как в темноте среди  этого кромешного ада было не  разглядеть кто живой, а кто уже мертвый. Мы, горстка молодых девчат,  растаскивали раненых и прятали их в малейшие укрытия. В этой тяжелейшей  работе нам помогали солдаты из эшелонов, которые остались на месте.  Утром было не узнать ни этой станции, ни того, что было вокруг. Догорало  все то, что не успело сгореть за ночь. Утром к руинам стали съезжаться  повозки. Это было спасение, так как госпиталь своего транспорта не имел и  надежды на чью- либо помощь не было. Так закончилась эта трагическая ночь.

Однажды под Сталинградом я как-то пятые сутки не спала, и тут в  санпропускник завели очередную партию раненых, человек сорок, и я по  инструкции спрашиваю у первого: «Шапка-ушанка есть?» При этом я вдруг  склонилась над столом, и не могу в себя прийти. Сквозь сон слышу, как  раненые смеются, а голову поднять не могу. Слышу, что замполит зашел в  землянку и говорит им: «Ребята, не смейтесь, она пятые сутки не спит».  Тут я схватилась и на автомате опять спрашиваю: «Рукавицы есть?» Они  опять смеются. Так что доставалось нам хорошо. Но помогало то, что среди  медсестер были женщины старше нас, молоденьких, они нас заменяли, это  сильно облегчало службу.

После этого был зачитан приказ: "Всех, кого можно снять со своего поста, поставить под ружье и отбить контратаку противника". С такими боями тяжелыми брали эту Митаву. Всех медсестер и санитарок забирали, одну оставляли, а трех забирали из палатки. И санитары, и даже врачи - все были брошены на то, чтобы возвратить потерянные позиции. Я была с автоматом ППШ, что делала, не знаю, хотя из пистолета лучше некоторых солдат стреляла.
 
 

Примерно через неделю после начала немецкого наступления дивизию окончательно выбили с позиций, мы начали отходить. Нас постоянно сверху бомбили самолеты, и меня взрывной волной так ударило, что я потеряла слух, почти ничего не слышала и не видела. Ребята меня даже привязали к себе, чтобы не потерялась. Знаете, у нас на р. Северский Донец в определенном месте была спрятана резиновая лодка, и солдаты меня дотащили до нее в палатке, представляете, я идти просто не могла, так они положили на палатку, с двух сторон ее взяли, и бежали вместе с такой ношей!

Вообще я потом себе поражалась. Несмотря на то, что у меня фактически не было медицинского образования, а только курсы, но я со всем справлялась. Никаких дополнительных курсов, ничего не было, но просто, когда ты поставлен в такие условия, то всему научишься. Я ведь в роте фактически была единственным медработником, потому что четыре роты нашего батальона были разбросаны в разных местах, и врач редко когда у нас бывал. Но всему научилась, потому что помощи просить было неоткуда. Ничего больше и не видела, и не знала, только каждый день одни и те же лица и обязанности...

Я бы сказал, что очень редко болели. То ли это какое-то психическое состояние человека стрессовое, чрезвычайно напряжённое, сказывалось положительно. Редко-редко кто болел какими-то заболеваниями. Простудными почти никто не болел, потому что на улице всё время и зимой, и летом. Редко когда приходилось задержаться на длительный срок в населённом пункте, хорошо отдохнуть. Но бывало, что нас специально отводили в тыл на отдых. Устраивали баню, с вошебойкой. Вшей было полно, это даже говорить нечего. Это даже и у командного состава, даже старшего. Без вшей не ходили. Не часто, но выводили.

Сказали идти на передовую, и я пошел с двумя санитарами, хотя, по идее, я должен был остаться с управлением роты. Приказали, а что я тогда понимал?Пока до завода дошли, а вернее доползли, я думаю, что нас, как минимум пять раз должно было убить. Жуть... Артобстрел не прекращался на минуту, а сверху немецкие пикировщики...