Артиллеристы

Я Вам скажу так: честно говоря, у меня страшно тяжёлое давление было летом 1942-го года, особенно вот это отступление. Когда я начинаю вспоминать, как мы вошли, скажем, в Краснодарский край, как туда отступали… Уже даже хоть я и знал предгорья Кавказа – была тоска, почему-то была страшная тоска. Понимаете? И вот сейчас, когда я начинаю вспомнинать те времена – у меня опять та тоска. Она была от того, что мы отступаем.

Мы зарядили пушки бронебойными снарядами. Но сами-то боимся, ведь 152-мм  гаубицу не скроешь. По сути, мы могли один раз выстрелить, после чего  нас снимут. Сидим по окопчикам. Пехота перешла в наступление. Слышим,  бой идет. Смотрим: наши ребята назад побежали. А мы как стояли, так и  стоим. Гаубицы с места легко не сдвинешь. Только поглубже в ровики  забились. Затем видим, что то тут, то там замелькали немецкие шинели.  Наших солдат и не видно. Все артиллеристы в мандраже. Расстояние до  врагов все меньше и меньше.

При переправе через реку Нейсе чуть не утонул. Орудия отправили на  паромах, а нам приказали переправляться вплавь. Хорошо хоть, что  однополчанами были друзья из соседнего с Новониколаевкой села Громовка, я  их предупредил, что ноги у меня холодеют в воде, потому что в Сиваше по  28 часов проводил. Друзья жили рядом со ставком и умели великолепно  плавать, в отличие от меня, который на суходоле всю молодость прожил.  Они позади меня плыли, метров десять от берега отплыл, и ноги судорогой  свело, стал тонуть, только бульбашки поверху пошли. Налакался воды,  страсть, из последних сил за волосы одного земляка ухватился правой  рукой, да так крепко, что ее расцепили только на берегу.

У меня была ватная фуфайка, из нее от пули клок выскочил, с левой  стороны. Как меня не зацепило, не знаю, но только как будто по руке  ударило. Свалился в грязь, быстро встал, а немец в это время отдалился,  вынимаю свой пистолет, а уже запыхался, в него стреляю, пуля то в грязь  уйдет, то рядом с ним, он остановился, и в меня стреляет, а я в него. Не  могли попасть. Пробежали еще около ста метров, а там оказалась глубокая  воронка, от бомбы мощностью не менее 100 килограмм. Ее когда-то  бросили, не то наши, не то немцы. Он спрыгнул в воронку, и поставил  «парабеллум» на бруствер. Я перед ним стою – ну все, у меня руки  опустились, куда все делось. Думаю, ну вот он, конец. А у немца патроны в  пистолете кончились.

Стал служить командиром огневого взвода в противотанковой батарее 63-й  отдельной танковой бригады. Участвовал в ожесточенных боях в районе  станицы Крымской, где довелось на наблюдательном пункте лично держать  связь с огневыми позициями батареи, так как выбило всех связистов. По  моей корректировке батарея подавляла огнем вражескую артиллерию и  несколько раз выходила из-под ударов немецкой авиации и пушек. В октябре  1943-го года был награжден Орденом «Красная Звезда» и получил медаль  «За оборону Кавказа».

Таким образом, мы засекли эту батарею. Он (командир батареи) говорит:  «Раз координаты ты засек, и будешь по основной вести огонь». И начали  вести огонь. Я  по основной цели, а остальные батареи так: одна впереди  - 200 метров, вторая - сзади 200 метров. А я, значит,  по основной. Они  только начали вести огонь, и мы открыли сразу шесть снарядов каждое  орудие беглый огонь. Можете представить себе? Дивизион сразу открыл  огонь на поражение на три цели: одна точка, вторая точка и третья точка.  Прекратилось. Я не мог заехать посмотреть, какой результат стрельбы  получился. А командир дивизиона заехал туда, посмотрел, и потом мне и  говорит: «Все шесть орудий 105-мм перевернуты кверху».

После того, как немцы эвакуировались в Крым, мы перебазировались на  крайнюю оконечность Тамани, где сейчас расположен Порт-Крым, а также в  район косы Чушка. Затем наши войска высадились на территорию Керченского  полуострова, и здесь начались проблемы с артиллерией, потому что все  дивизионные 122-мм орудия первое время оставались на Таманском  полуострове, и только наши 76-мм пушки могли поддержать пехоту, а ведь  немцы стояли в обороне довольно мощно. Мы первое время не могли пробить  вражеские позиции, ведь на наши, ни тем более 45-мм орудия не могли  существенно помочь пехоте, потому что калибр не позволял разбить  долговременные немецкие укрепления.

Мы пешком двигались по бездорожью: в колено снег, причем, в Сталинграде зима была в это время суровая - до 30 градусов мороза. Некоторые и сейчас считают, что одна из причин нашей победы под Сталинградом в том, что на нашей стороне был "генерал Мороз". А немцы дескать к морозу были не готовы и не устойчивы. А я в ответ говорю: "А что разве нас и немцев морозило не одинаково? Им минус 30, а нам минус 10 градусов, что ли?" Мы тоже были на морозе без квартир и безо всего. Морозы действительно были и сильно осложняли боевые действия: нельзя было окопаться ни пехоте, ни артиллерии, спрятаться нельзя было. Только какой-то естественный рельеф, укрытия. Притом еще зима и на белом фоне все прекрасно видно! Маскхалаты не у всех были.

Когда нас перебросили под г. Кретинген, мы за ночь прошли 60 км. Вообще переходы были по 70 км, в полной выкладке, тяжело. Когда объявляли привал, каждый моментально искал место, где бы прилечь, поднимал вверх ноги, чтобы кровь отошла. Так отходили. Спать хотелось страшно, во время маршей держались за щиток орудия и по двое минут по 20 так спали на ходу. Потом менялись. Однажды смотрим, на привале места одному в палатке не хватает, в палатке уже лежит кто-то. Разбудили, спрашиваем его...

Настроение было, я бы сказал, боевое. Были, конечно, нехорошие моменты. Например, когда мы на машине (ночами, в основном) едем туда к фронту, - а оттуда целыми вереницами идут раненые. Они жалуются, и ты останавливаешься, спрашиваешь иногда, - интересно все-таки: как там, что? «Ну что», - говорят, - «Вот у нас был давеча батальон, - а там три винтовки! И то одна из них учебная!» Вот такие вещи, - от этого было неприятно. А так в основном, наши люди, - я не чувствовал, чтобы они паниковали. Мы буйные были! Был один случай, правда: полковой радист к немцам перешел. Иванович, по-моему, его фамилия была. Но я уж вам не скажу, какие там драмы были. А так ничего...

По условному сигналу подготовки к атаке наши орудия открыли беглый огонь по переднему краю противника, а через пять минут, когда поднялась наша пехота, перенесли его вглубь немецкой обороны, стреляли пореже.

При отражении одной из многочисленных контратак противника, при бое за овладение очередным ярусом укреплений, командир второго дивизиона гвардии майор Грибанов Вениамин Петрович, находясь с командиром роты 85-го гв. сп в захваченном блиндаже, вызвал огонь на себя. В результате противник потерял до двух взводов пехоты и вынужден был отступить на исходные позиции.