Медики

Раненые шли постоянно. А вечером, когда наплыв раненых немножечко стихнет, нам приносили из прачечной стираные бинты, и мы их гладили и скручивали в рулоны. В это время у нас, среди санитарок и медсестер, что-то вроде самодеятельности организовывалось. Мы раненым и стихи читали и песни пели. А потом, уже после Сталинграда, мы даже в другие госпиталя с выступлениями ездили.

Первым немцем, с которым мне пришлось столкнуться, оказался одним из раненных немцев в звании подполковника или полковника. Мне пришлось оказывать ему первую медицинскую помощь как санинструктору. У него было тяжелое ранение и перелом бедра. Наши красноармейцы положили его на бруствер, я встала на четвереньки, чтобы наложить ему шину, а в это время как раз началась бомбежка, это было 28-29 ноября 1941 года. И один из немецких самолетов спикировал настолько низко, что, когда я отвернулась, чтобы глянуть, куда мне, в случае чего, укрыться от пулеметного обстрела, меня в это время тот раненный немец, которого я перевязывала, схватил за горло и стал кричать летчику: «Хайль Гитлер!»

Через несколько дней приехали под Смоленск, и с первых же дней начались бои. С утра начали бомбить, одни самолеты улетают другие прилетают. Сразу же появилось очень много раненых. У первого раненного к которому я подошла, была почти оторвана рука, я стала шину накладывать, как опять закричали «воздух», я рядом легла и бинтовала. Потом второй, третий, и уже со счета сбилась… Чуть стихло мне говорят: «Мария, что с тобой?» Я глянула, а у меня все штаны в крови, даже не почувствовала сначала, что мне осколок в ягодицу попал.

И тут командарм набрал по телефону нашего комдива: полковника Владимира Евсеевича Сорокина. Тот рапортует, что танки давят, мы не можем их остановить. Шумилов ответил, что надо держаться, чтобы прикрыть отступление всей армии. Мы оборонялись до последнего. Почти все наши солдаты и командиры погибло в окопах. Мы не убежали. Врачей и медсестер становилось все меньше и меньше. Говорили и говорят, что медики не воевали. На самом деле мы погибали вместе с солдатами.

Уже ближе к концу войны к нам прибыл раненый, которому осколки в глаза  попали, и он ослеп — тяжелый больной. Я делаю обход, а он молчит, ни с  кем не говорит. Ко всем приходят эти треугольнички-письма, а он ничего  не получает. Надо его оперировать, а я не знаю как — он такой слабый!  Что я ему ни даю — не помогает. Я потом додумалась, к нему подсела и  говорю: «Знаете что? Давайте напишем письмо Вашим родным». Он мне сказал  адрес, семья его жила под Москвой. Написали им письмо — он говорил, а я  писала. Послала я это письмо — никакого ответа!

Условия жизни и войны в калмыцкой степи были очень тяжелыми. Не было  воды, все колодцы вокруг были отравлены или завалены трупами животных, и  поэтому пресную воду возили из самой Астрахани. Все были завшивлены и  даже прожарка обмундирования не помогала. Кругом только бескрайняя  степь, заросшая кое-где мелким колючим кустарником. Отойдешь от дороги  шаг в сторону, и уже не знаешь, а где ты? Сплошной линии фронта на такой  местности не было, и нередко даже наши штабные машины сбивались с  ориентиров, и, заблудившись, «заезжали к немцам».

Я была санинструктором роты и ползком передвигалась по полю боя.  Перевязывала раненых, и кто мог передвигаться, сам двигался к точке  сбора. Это было определенное место, обычно в низинке, чтобы немцы не  видели. А тех, что сами передвигаться не могли, мы только перевязывали, а  перетаскивали уже мужчины-санитары. Тут уже и ребята помогали, и сами  раненые. А уже потом оттуда всех забирала подвода и отвозила в  медсанбат. Но я как вспомню… Сама не понимаю как справлялись. Ведь не  просто таскали, а все время ползая. Да еще на снегу…

Сражения кипели в самом городе, жители либо погибли, либо прятались в  домах и подвалах. На Волге стояло очень много гигантских цистерн с  горючим и нефтью. Вражеские самолеты их пробомбили, нефть потекла по  Волге, так что река горела, переправиться некуда. Днем от дыма стало  темно, ничего не поймешь. Страсть была страшная, светопреставление, а я  продолжала перевязывать, останавливала кровь, и некуда выносить раненых,  разве что подальше от моей ямы относили, и на этом все.

И минометчики, которые про это знали, этого мальчика попросили: «Ты  разведчик, ты знаешь все. Давай, вот тот склад, сходит туда и принеси  нам сала.» Он это все сделал. И командир роты, к которой этот мальчик  принадлежал, как же он его наказывал? Он заставил его вырыть могилу,  поставил его перед ней, но стрелял не в него, а над ним. Мальчика в три  раза стреляли. Все этим были возмущены до предела. Из-за такого кусочка  сала — и такое наказание ребенку, который действительно сделал много,  придумать? И что ж вы думаете? В первом же бою солдаты застрелили этого  командира роты. Вот так расправлялись.

Однажды под Сталинградом я как-то пятые сутки не спала, и тут в  санпропускник завели очередную партию раненых, человек сорок, и я по  инструкции спрашиваю у первого: «Шапка-ушанка есть?» При этом я вдруг  склонилась над столом, и не могу в себя прийти. Сквозь сон слышу, как  раненые смеются, а голову поднять не могу. Слышу, что замполит зашел в  землянку и говорит им: «Ребята, не смейтесь, она пятые сутки не спит».  Тут я схватилась и на автомате опять спрашиваю: «Рукавицы есть?» Они  опять смеются. Так что доставалось нам хорошо. Но помогало то, что среди  медсестер были женщины старше нас, молоденьких, они нас заменяли, это  сильно облегчало службу.

В темноте я  подползла к одному раненому, стала его трогать и спрашивать: где у тебя  там и что? И вдруг тот как закричит по-немецки: "Рауш швайне райс!" Я аж  присела на колени от этого. "То би швайн! - кричит он. - Рауф!" Я знала  немецкий язык, поняла, что этот немец сказал, и очень испугалась. Но я  встала и пошла. От страха я запуталась и не знала, куда мне и идти.  Вдруг этот немец вытягивает пистолет, я поворачиваюсь, и он стреляет в  мою сторону. Пуля пролетела у меня над головой, сбила мне шапку, и я  упала от страха. Сколько я так пролежала, не помню.

Походным маршем мы двигались к фронту, а навстречу, нескончаемым потоком шли люди, запыленные, кое-как одетые, с узлами и узелочками, хмурые, печальные, уже познавшие ужас войны. Вместе с населением шли и военные, не знающие, где их часть и что с нею. Все говорили, что их часть уничтожена, и только они остались живы. Картина была удручающей, но армия есть армия, и мы продолжали двигаться на запад, чтобы занять оборону на за­данном рубеже и остановить наступление противника.