Разведчики

После Новгорода я попал в 239 дивизию разведчиком, а в июне 1944 г. мы брали Остров. Мы пошли в разведку боем и ворвались в штаб врага. Штаб располагался в зарытой в котлован цистерне, у которой было две двери, труба из кирпича для маскировки, провода, антенны. Нас было 7 человек, мы сразу оборвали провода телефонной связи и антенны для работы рации, ворвались в котлован и оказались перед открытой дверью в штаб-цистерну. А вторая дверь была закрыта. У товарища была противотанковая граната, он вырвал чеку и замахнулся...

Задача всегда ставилась одна: выяснить расположение противника, а это — расположение окопов, огневых точек (причем, следовало установить, какие огневые точки имеются) и взять пленного «языка». И так делалось в любую погоду и при любых условиях. А вы только представьте себе! Стояла такая же ясная погода, как сегодня, пространство было открытое, - и мы выполняли такие задачи. Причем ползали каждый день или через день, особенно — перед тем, когда проводилось наступление или какая-нибудь боевая операция. И тогда, конечно, у нас действовали обязательно поисковые группы, - даже в размер фронта. Я и сейчас помню, как передавались примерно такие сообщения ТАСС, ну объявления по радио: на таком-то фронте боевых действий нет или бои не идут — действуют группы разведчиков.

На Севере была настоящая война, четыре года, каждый поход – настоящее  испытание. На Дальнем Востоке, если бы не бои в Сейсине, и очень  психологически сложные вопросы в Гензане, то там войны практически не  было. Была бы прогулка. Страшные бои с японцами, равные боям на Севере  были только в Сейсине. Чхонджин он теперь называется. Вопрос стоял, нам  быть или не быть. Нас чуть не сбросили. Сначала было задание взорвать  дороги, разведать и уматываться. А фактически мы сделали прорыв,  выполнили свою задачу. Нам приказано было снова вернуться в город, снова  занять порт и обеспечить высадку основного десанта. А десант не сразу  подошел. И опять, почти без боезапаса, держались ночь на причале. Вот  была настоящая такая схватка.

Вообще в отряде порядок существовал — в плен не сдаваться. Документов мы  никаких не имели, форма не строго военная, а полугражданская,  полуспортивная. В случаи опасности надо было застрелиться. Биться до  последнего, взрывать себя гранатами, стреляться. Помню шли в операцию,  надо было срочно прорваться к немецким позициям и захватить плацдарм для  высадки основного десанта, но сразу после высадки один матрос был ранен  в ноги, и тащить его обратно не было времени. Он попросил, оставьте  пистолет. Мы отошли метров за 100 и он пустил в себя пулю. Все!

В батальоне осталось всего двадцать человек. На меня идут два танка. Прошу разрешение на отход». А Шубаков в ответ -«Держись! Отступление - это невыполнение приказа Родины! ». Через полчаса Баринов погиб. Через восемнадцать лет после этого события мы встретились с Шубаковым, вспомнили этот эпизод, и уже полковник и начальник отдела кадров Академии Генштаба Советской Армии Макар Фомич Шубаков сказал, что он не мог, просто не имел права дать тогда приказ на отступление... Мы помянули Баринова...Жаль, что все так сложилось... Проклятая война...

Помнится, что идущий впереди был небритый, рыжий, потный, с автоматом на плече. Прицелившись в него, я выстрелил из пистолета на расстоянии около 15-20 метров. Вслед за этим вся засада обрушилась на противника сильнейшим автоматным огнем.