Пехотинцы

В пехоте никто не верил, что уцелеет. Если ты уже попал в стрелковую роту, то твои шансы выжить равны нулю. Кто был помоложе, тот был готов к смерти за Родину в любую минуту. Нас так воспитали. На передовой меняется твое мироощущение. Ты понимаешь, что уже приговорен к смерти, каждый новый день воспринимаешь как свой последний. От судьбы не уйти…

В то время бригадой командовал полковник Иван Кузьмич Щербина. Однажды ему что-то понравилось в моём докладе и он сделал предложение: «Будешь ли ты моим адъютантом?» А я как-то прочитал в газете «Правда» рассказ, называвшийся «Третий адъютант». В нём рассказывалось о том, как один адъютант закрыл собственным телом своего командира и был тяжело ранен. Когда же он выздоровел, то его снова пригласили на прежнюю работу. Тогда я понял, что должность адъютанта совсем не холуйская, и дал своё согласие на новое назначение. И так мы с Иваном Кузьмичем Щербиной до самого конца войны вместе служили.

23 июня 1944 года вступили в бой за Витебск, при этом наш батальон,  состоявший в основном из новобранцев, отстал от остальных частей, ведь  никто из нас в бою не был. Сначала прошла мощная артподготовка. Только  мы прошли через проходы в минных полях, как немцы нас отрезали от  остальных частей, и окружили. Часть солдат поопытнее вовремя отступила,  мы же ничего не знали, командиров рядом не было, одни пацаны. Из  офицеров с нами находились только младшие лейтенанты, присланные на  передовую после полугодичного обучения. Такая же зеленая молодежь, как и  мы.

Наша дивизия относилась к частям резерва Верховного Главнокомандования,  поэтому нас бросали на прорыв в качестве поддержки танкового десанта. В  Белоруссии нас перебрасывали к передовой на грузовиках. Танки без пехоты  не идут вперед, поэтому нас сажают на танки Т-34 и ИС-2, на которых  были наварены скобы, чтобы мы за них держались. Кстати, на тяжелые танки  садились и по пятнадцать человек. Вооружили меня автоматом ППШ с  круглым диском на 71 патрон.

Я упал на врага, сразу же схватил немца, как мог, прижал его к земле.  Конечно же, ему некуда деваться, я был здоровый и сильный. Немец тоже  был крепкий, но сладить со мной ему оказалось невозможно. Напарник  второму немцу ударом приклада шею свернул. Так что остался только мой  «язык». Скрутили ему веревкой руки, заткнули рот кляпом, захватили с  собой пулемет, и поволокли немца за собой на нейтральную зону. Остальные  ребята присоединились по пути, ведь на выход отправилось 12  разведчиков. И тут немцы хватились своих, открыли бешеный пулеметный и  минометный огонь по нашей пехоте.

Вот ворвались мы в траншеи и там началась схватка, которая переросла в  рукопашный бой. А что такое рукопашный бой? Рукопашный бой – это когда  все смешалось. Артиллерия бьет и по своим, и по чужим, в траншеях за  каждым выступом, за каждым поворотом можно встретить противника и  вступить с ним в схватку – автоматом, гранатой или прикладом, чем  попало! У меня автомат был, и я сперва автоматом действовал. Потом у  меня патроны кончились, я у раненого немца выхватил его автомат, и  продолжал им работать. Потом прикладом пришлось, а потом и до пистолета  дошло!

Затвор взвел, нажал на курок и тррр… Просто поливаешь. А  вот как диск заряжать? Я пачку открыл, и патроны просто наложил. Крышку  закрыл. Один выстрел и все… Подполз к соседу,  говорю:
—  Такое дело…

Подошли к Литве и на границе с Литвой нас с 3 сторон окружили. Четверо  суток мы сидели в окружении, отбивали немецкие атаки. Нам продовольствия  не подвозили, так что нас командир собрал, говорит: «У кого есть  что-нибудь в запасе?» Я говорю: «У меня есть!» А мы перед этим немецкий  склад взяли, там всего навалом было – и часы там, и костюмы, сахар,  шоколад. Я противогаз вытащил, выкинул, кусок сыра отрезал, сколько в  сумку лезет, и бутылку ликёра положил. Потом там скот просто по лесу  бегал. Так мы с карабина быку в лоб бронебойным стреляли, но брали  только самое жирное мясо – грудинку. Нашли два места где вода была. И  вот так вот четверо суток жили.

Как мы были вооружены? Великолепно, любая пехотная часть слюной  давилась, видя наше оружие. Был свой взвод автоматчиков, у всех  остальных хорошие карабины, а также вдоволь ПТР. Минометов у нас не  было, зато имелось девять пулеметов ДП-27 на роту.

Морозы сильные. Дежурить ночью тяжело. Днем один человек дежурил, а  ночью обычно два. Спать хочется! У нас у каждого была винтовка. Она же  длинная, с штыком, неуклюжая. Однажды я с дежурства пришел, разрядил  винтовку. Почему-то мы в блиндаже их разряжали. Собираемся завтракать.  День был морозный, солнечный, красивый день. Вдруг к нам в блиндаж  заходят два генерала. Мы тут в своих солдатских шинелишках, сереньких,  замусоленных, грязных, - окопные все. А генералы в роскошных, богатых,  красивых шинелях. Жукова я сразу узнал. Второй генерал - Артемьев,  командующий Московским военным округом.

Мы шли по польскому лесу. Стреляли. Немец от нас бежал. Заняли немецкую  траншею. А нам кричат по-русски: «Чего вы там?! Давай сюда!»Ну мы  выскочили из траншеи и не стреляя побежали туда, куда нас приглашали -  вперед на запад. И вдруг по нам открыли очень плотный огонь из всех  видов стрелкового оружия. Оказалось это власовцы, которые были всместе с  эсэсовцами из дивизии «Мертвая голова». Мы растерялись. Кто убит, кто  ранен. Мы с пулеметом прыгнули в какой-то окоп. Открыли огонь. Я все  патроны из двух подсумков расстрелял. Остались только в вещмешке. В это  время в окоп влетела граната. Я молодой – выскочил, первый номер,  старик, лет 35 не успел.

Зима в 1944 году была суровой. Я дежурил на НП, ветер задувал снегом в амбразуру, я продрог и решил почистить снег лопатой, вылез на бруствер и вдруг увидел двигающуюся ко мне с нашей стороны фигуру в белом маскхалате. Не узнать её было невозможно. Это был лектор политотдела, любивший по ночам проверять бдительность часовых. Его все терпеть не могли. Когда он приблизился метра на два, я обледенелой лопатой хотел сильно ударить его по голове, но удар пришёлся по плечу. Он тут же закричал, что я напал на советского офицера и за это пойду в штрафбат. Он, видимо, жаловался, но ко мне никто не обращался.