ГМЧ («Катюши»)

В начале 1942 года меня выпустили и назначили командиром огневого взвода  гвардейских минометных частей. Формировались мы в Москве, в  Измайловском парке. После формировки нас направили на Северо-Западный  фронт, а оттуда на Северо-Кавказский. Воевали в Краснодарском крае,  станица Абинская, Крымская. Под Крымской был большой бой, там немецкая  авиация наш командный пункт разбомбила, там я ранен был.

А утром команда: «Сняться с огневых!» Ну что, мы начали разряжать  установки, чтобы отвести снаряды нам дали лошадей. Батарея с позиций  снялась, а я остался, проверил огневые, взял всякую мелочь, которую  ребята забыли и поехал в тыл. Вдруг – летят штук 6 самолетов. Я лошадь  бросил и под камень, а в это время, начальник штаба и замполит решили  день рождение в той самой трофейной палатке. Ну и палатку разбило… Меня  из-за камня выкинуло, я метров на 150 отлетел. Очухался, гляжу – все  черно… Все наши огневые разбиты… Я стал выползать, и наткнулся на  начальника штаба, он в живот был ранен. Он мне все говорил: «Бубнов,  пристрели меня». А я говорю: «Товарищ капитан, будете живы». Я его  как-то до дороги дотащил, а там погрузил на сани и его отправили в  госпиталь.

Может, поэтому секретность доходила до абсурда. Устройство "Студебеккера" мы записывали в рабочие тетради, а к вечеру сдавали их в спецчасть. Когда на фронт уезжали, нам сказали: "Пришлем на фронт". Конечно, никто их больше не видел… А когда "Студебеккеры" начали в части поступать, транспортники в командовании их встретили с опаской. Потому что не понимали. В устройстве машины были серьезные отличия. У нас бензин в основном выпускался с октановым числом, самое большее, 66. А ему требовалось хотя бы 70 или 72. Поэтому добавляли тетраэтилсвинец. Это страшнейший яд. А мы не понимали - берешь шланг, всосешь - и в бак.